Из VI главы

«…Жуткая истерика пригвоздила меня к южной решётке сада. Кругом ходили люди, но я никого не видел. Я держался руками за ограду и отчаянно ревел. Ревел, понимая, что Спаситель погиб именно здесь. Он погиб в тот самый момент, когда попросил Отца избавить Его от Его Пути, от Предназначения. Этот момент страха перед своим призванием, этот момент предательства самого себя и есть смерть.

Именно в Гефсимани, именно в этот самый миг моления, который не должны были видеть ученики, сморённые непонятной сонливостью, Иисус попробовал остаться человеком, попробовал сойти с Пути Бога. Именно здесь Его человеческая сущность попыталась взять верх над Его Божественной природой и оставить Его с теми, кто предал Его ещё до распятия.

Захлёбываясь слезами, я увидел то, что происходило во время Тайной Вечери, когда Спаситель предупреждал учеников о предательстве и ждал, кто поможет ему оказаться на кресте. Он знал, что его предадут. Самые близкие. Его предадут все, но только Иуда Искариот пойдёт за Ним следом, по дикой иронии, свойственной символике библейского анахронизма, Иуда умрёт, опередив Учителя, в ту же самую ночь — в ночь ареста Христа. Только Иуда осмелится сыграть в мировой истории самую страшную роль, чтобы дать Христу шанс дойти до конца, тогда как остальные…

А что остальные? Любимый ученик, трижды отрекшийся, станет первым главой христианской церкви — церкви, начавшейся с предательства и возглавленной предателем. Церкви, в которой имя самого смелого, самого мужественного и последовательного из учеников будет навеки покрыто позором. Кто и как распределяет роли в наших жизнях? Мы никогда не знаем, чьё предательство станет для нас единственной возможностью спасения и вознесения к Богу, который внутри каждого из нас.

Стал бы Иисус Назаретятин Спасителем, если бы Иуда его не предал? Да нет, конечно. Но почему именно Иуда сделал этот страшный выбор? Этот выбор не был выбором малодушного человека. Это был выбор настолько сильный, что вряд ли в обозримом будущем человечество до конца оценит спасительный смысл этого выбора. Вряд ли когда-нибудь поймёт и оправдает Иуду, который своим поступком лишь подтвердил суть мироздания, в котором без подлости нет святости, без страданий нет радости, без ненависти нет Любви…» (с)

«В одном из романов Борис Акунин даёт универсальный рецепт спасения пропащего человека: чтобы разрешить какую-то сложную проблему в настоящем, нужно снова стать ребёнком — нужно вернуться в своё детство. Вернуться к тому себе, который искренне любил и ненавидел, не размениваясь на «целесообразность», который слышал голоса и самой страшной трагедией считал родительский запрет на просмотр мультиков.

Зачем? Чтобы рассмотреть в сегодняшнем опыте прожитые годы и увидеть в них самые счастливые моменты, чтобы успеть понять, что мы сделали не так, причинив боль своему детскому «я».

Сила, возникающая в результате освобождения от увечий, полученных нашей детской душой во время взросления, — запредельна. Но избавиться от этих увечий нам никто, кроме нас самих, не поможет.

Родители будут только мешать, но это даже неважно: сегодня мы сами можем стать себе родителями, чтобы увидеть, какой глупостью были пережитые нами наказания за сбитые коленки и порванные штаны, какой нелепой и бессмысленной травмой было лишение нас мультиков и общения с друзьями, прогулок и игр в футбол, чтобы понять: наказание не спасает, а приближает гибель.

Не стоит думать, что самый тяжёлый из путей — это путь на Голгофу. Нет. Самый тяжёлый путь — это путь с Голгофы домой. Обратно. К себе.» (с)

 

«…В очереди к обжиганию свечных пучков было всё буднично и сонно. Люди подходили к Огню, поджигали пучок свечей, гасили, отходили… Одна женщина в лёгком шифоне до пола подожгла сразу пять пучков, погасила, опустила руку вниз и… больше полусотни свечей вдруг снова вспыхнули! Огонь перекинулся на шифон. Она — загорелась…

Никто из стоявших в очереди не мог пошевелиться от неожиданности. Это чувство оторопи от чего-то страшного, происходящего не с тобой, меня никогда раньше не посещало. Спасать христианку, превращавшуюся в живой факел, из стоявших в очереди к Огню не бросился никто, и если бы не араб, торговавший в Храме этими самыми свечами, женщина, скорее всего, получила бы страшные ожоги.

Но она отделалась лишь испугом. А мы? Почему мы не смогли оказать ей помощь? Потому что Священный Огонь или потому что просто огонь? Потому что страшно или потому что не знали, как помочь? Араб сбил огонь какой-то тряпкой. Даже не водой. Почему он смог спасти, а мы нет?

Почему человек, обращающийся за спасением, не способен спасти сам? Потому что в момент поклонения, в момент ритуального «придыхания» живая жизнь перестаёт иметь значение? Или только чужая жизнь перестаёт иметь значение? А за пределами Храма, на улице, мы, стоявшие в очереди, поспешили бы на помощь? Чем был этот паралич?

Почти не потрясённый, я вышел на улицу и отправился к Масличной горе. То, что я должен был узнать, я узнал там…» (с)