Пиши второй роман

— Пиши второй роман, — сказал Медведь, как будто от грамматической формы этой фразы зависело будущее человечества.
— А смысл? Это всё равно что рожать ребёнка, зная, что он умрёт через пару недель. Может быть, и раньше.
— Не тебе это решать.
— Конечно, не мне. Это было решено задолго до написания книги, и даже задолго до её замысла.
— Ты понимаешь, насколько опасные параллели ты проводишь?
— А ты думаешь, я их вот прямо сам и провожу? Я даже не знаю, как мной была написана эта книга. Я не знаю, как будет написана вторая и, возможно, третья. Я тут вообще не при чём, и, понимая это, я как-то пытаюсь научиться с этим жить.
— С чем?
— С чувством собственной никчёмности, бесполезности и инвалидности.
— Ты умудряешься всего за одну минуту свести с ума.
— Неужели? И где же все эти сумасшедшие? Что-то я их не вижу.
— Ты сейчас совсем один?
— И совсем, и насовсем.
— «Насовсем» — это как?
— Буду доживать в одиночестве.
— Ты этого сам хочешь?
— Я этого не хочу. И я сделал всё, чтобы этого не случилось, но ни одна из моих попыток не увенчалась успехом.
— Поясни?
— Отношения можно построить на взаимном удовлетворении минимум двух потребностей из трёх: на сексе, на деньгах, на общности интересов. На удовлетворении только одной из трёх потребностей — нельзя. В идеале должны быть удовлетворены все три, но это чрезвычайная редкость. Но дело не в этом.
— А в чём дело?
— Ни по одному из этих параметров я никуда не гожусь:
я асексуален, денег у меня нет, мои интересы никто не разделяет.
— Это какой-то бред с отягчающими обстоятельствами.
— Ты, наверное, устал. Но — хорошо: забудем про бред. Возьмём только факты, главный из которых тот, что я — один. Прошлым летом меня бросили семь девушек. Семь. Это очень много. И это — очень больно. Не потому что я придумал себе эту боль. Нет. Они действительно сознательно причиняли мне эту боль, и у них это виртуозно получалось. Я долго пытался понять, почему они это делали, за что они меня все так ненавидели, и в поисках ответа на этот вопрос я еле пережил прошлую зиму: пару раз был готов уйти из жизни.
— Ты бы не ушёл без ответа.
— Ты прав. Любопытство удержало меня: я хотел понять, почему так всё.
— Понял?
— Да. Женщинам не нужно ничего, кроме денег. Деньги — символ успеха как приманка, на которую клюёт любая. Ни одна женщина не признается в этом, и каждая из них будет готова убиться причёской об асфальт, чтобы доказать тебе, что она не такая. Но ведь даже женщине понятно, что верить можно только поступкам, а не словам, верно?
— Безусловно.
— А если брать в расчёт поступки, то — они все исчезали именно в тот момент, когда понимали, что я слишком неликвидный проект. Долгострой. Мне много сил потребовалось, чтобы понять, что это не вина женщины: это — её природа. Она так устроена, будучи довольно туповатой машиной по воспроизводству биоматериала. В процессе рассматривания того, как это устроено, я вдруг понял, что женщина, которая пытается бороться с этой своей древней программой, ещё тупее, ещё ущербнее и ограниченнее обычной свиноматки, принимающей решение о спаривании на инстинктивном уровне. Тот факт, что 99,9% женщин даже не задумываются над тем, как они устроены, само собой, ни на что не влияет. Собственно, они и не должны над этим задумываться.
— Задумываться — вообще не их функция.
— Да. И опыт показывает, что ничего путного из задумчивой бабы никогда не выходило.
— Ты уже писал об этом в мистерии.
— Точно.
— Но откуда такая зависимость от баб?
— Если смысл жизни в её же приумножении и в её же защите (а никакого другого смысла в жизни нет), то надо понимать, что только женщина может выносить и родить потомство, и её ценность для сохранения вида намного выше нашей: мы, мужики, — лишь расходный материал, выбраковыванием которого, собственно, женщины и занимаются: только женщина решает, родить от тебя или нет, продолжиться тебе в следующем поколении или нет.
— Ты писал об этом в первом романе.
— Да. И…
— Не продолжай. Я понял.
— Хорошо.
— Но есть же и другой уровень, другой смысл.
— Творчество? В самом деле? Музыка, литература, живопись многих спасала, но умер ли хоть один от их отсутствия?
— Ты не замечаешь противоречия в своей фразе?
— Нет. Его там нет. От отсутствия лекарств умирают, а от незнания «Анны Карениной» — нет. Искусство — очень ценный инструмент, но, увы, не жизненно важный.
— Можно я угадаю, что случилось?
— Не стоит: на днях меня бросила ещё одна, и я устал уже копаться в том, что со мной не так. Устал уже до смерти. В последние месяцы у меня ощущение, что я не живу. И я привык к этому состоянию.
— Это кризис среднего возраста.
— Да. Это что-то уже посмертное. Когда понимаешь, что всё самое главное уже позади. Я долго гнал от себя эту мысль, и мне казалось, что я справлюсь, но я не справляюсь. Мне очень хочется сорваться. Обратно. Очень. Я лишь от скуки не делаю этого, потому что там я уже знаю всё. Там меня ничего нового не ждёт. Более того: никто меня там и не ждёт.
— Спасительная никому-не-нужность.
— Верно. Но проблема же не в том, что я не нужен никому там, где я уже изрядно наследил, да?
— А в чём?
— Без преамбул?
— Лучше без.
— Проблема в том, что никто из тех, кого я знаю, не хочет слушать со мной ту музыку, которая мне нравится. Продолжать?
— Понимаю.
— Ты понимаешь, чем это закончится?
— Понимаю. Только одна просьба.
— Давай.
— Допиши второй роман.
— Хорошо.