Пиши второй роман

— Пиши второй роман, — сказал Медведь, как будто от грамматической формы этой фразы зависело будущее человечества.
— А смысл? Это всё равно что рожать ребёнка, зная, что он умрёт через пару недель. Может быть, и раньше.
— Не тебе это решать.
— Конечно, не мне. Это было решено задолго до написания книги, и даже задолго до её замысла.
— Ты понимаешь, насколько опасные параллели ты проводишь?
— А ты думаешь, я их вот прямо сам и провожу? Я даже не знаю, как мной была написана эта книга. Я не знаю, как будет написана вторая и, возможно, третья. Я тут вообще не при чём, и, понимая это, я как-то пытаюсь научиться с этим жить.
— С чем?
— С чувством собственной никчёмности, бесполезности и инвалидности.
— Ты умудряешься всего за одну минуту свести с ума.
— Неужели? И где же все эти сумасшедшие? Что-то я их не вижу.
— Ты сейчас совсем один?
— И совсем, и насовсем.
— «Насовсем» — это как?
— Буду доживать в одиночестве.
— Ты этого сам хочешь?
— Я этого не хочу. И я сделал всё, чтобы этого не случилось, но ни одна из моих попыток не увенчалась успехом.
— Поясни?
— Отношения можно построить на взаимном удовлетворении минимум двух потребностей из трёх: на сексе, на деньгах, на общности интересов. На удовлетворении только одной из трёх потребностей — нельзя. В идеале должны быть удовлетворены все три, но это чрезвычайная редкость. Но дело не в этом.
— А в чём дело?
— Ни по одному из этих параметров я никуда не гожусь:
я асексуален, денег у меня нет, мои интересы никто не разделяет.
— Это какой-то бред с отягчающими обстоятельствами.
— Ты, наверное, устал. Но — хорошо: забудем про бред. Возьмём только факты, главный из которых тот, что я — один. Прошлым летом меня бросили семь девушек. Семь. Это очень много. И это — очень больно. Не потому что я придумал себе эту боль. Нет. Они действительно сознательно причиняли мне эту боль, и у них это виртуозно получалось. Я долго пытался понять, почему они это делали, за что они меня все так ненавидели, и в поисках ответа на этот вопрос я еле пережил прошлую зиму: пару раз был готов уйти из жизни.
— Ты бы не ушёл без ответа.
— Ты прав. Любопытство удержало меня: я хотел понять, почему так всё.
— Понял?
— Да. Женщинам не нужно ничего, кроме денег. Деньги — символ успеха как приманка, на которую клюёт любая. Ни одна женщина не признается в этом, и каждая из них будет готова убиться причёской об асфальт, чтобы доказать тебе, что она не такая. Но ведь даже женщине понятно, что верить можно только поступкам, а не словам, верно?
— Безусловно.
— А если брать в расчёт поступки, то — они все исчезали именно в тот момент, когда понимали, что я слишком неликвидный проект. Долгострой. Мне много сил потребовалось, чтобы понять, что это не вина женщины: это — её природа. Она так устроена, будучи довольно туповатой машиной по воспроизводству биоматериала. В процессе рассматривания того, как это устроено, я вдруг понял, что женщина, которая пытается бороться с этой своей древней программой, ещё тупее, ещё ущербнее и ограниченнее обычной свиноматки, принимающей решение о спаривании на инстинктивном уровне. Тот факт, что 99,9% женщин даже не задумываются над тем, как они устроены, само собой, ни на что не влияет. Собственно, они и не должны над этим задумываться.
— Задумываться — вообще не их функция.
— Да. И опыт показывает, что ничего путного из задумчивой бабы никогда не выходило.
— Ты уже писал об этом в мистерии.
— Точно.
— Но откуда такая зависимость от баб?
— Если смысл жизни в её же приумножении и в её же защите (а никакого другого смысла в жизни нет), то надо понимать, что только женщина может выносить и родить потомство, и её ценность для сохранения вида намного выше нашей: мы, мужики, — лишь расходный материал, выбраковыванием которого, собственно, женщины и занимаются: только женщина решает, родить от тебя или нет, продолжиться тебе в следующем поколении или нет.
— Ты писал об этом в первом романе.
— Да. И…
— Не продолжай. Я понял.
— Хорошо.
— Но есть же и другой уровень, другой смысл.
— Творчество? В самом деле? Музыка, литература, живопись многих спасала, но умер ли хоть один от их отсутствия?
— Ты не замечаешь противоречия в своей фразе?
— Нет. Его там нет. От отсутствия лекарств умирают, а от незнания «Анны Карениной» — нет. Искусство — очень ценный инструмент, но, увы, не жизненно важный.
— Можно я угадаю, что случилось?
— Не стоит: на днях меня бросила ещё одна, и я устал уже копаться в том, что со мной не так. Устал уже до смерти. В последние месяцы у меня ощущение, что я не живу. И я привык к этому состоянию.
— Это кризис среднего возраста.
— Да. Это что-то уже посмертное. Когда понимаешь, что всё самое главное уже позади. Я долго гнал от себя эту мысль, и мне казалось, что я справлюсь, но я не справляюсь. Мне очень хочется сорваться. Обратно. Очень. Я лишь от скуки не делаю этого, потому что там я уже знаю всё. Там меня ничего нового не ждёт. Более того: никто меня там и не ждёт.
— Спасительная никому-не-нужность.
— Верно. Но проблема же не в том, что я не нужен никому там, где я уже изрядно наследил, да?
— А в чём?
— Без преамбул?
— Лучше без.
— Проблема в том, что никто из тех, кого я знаю, не хочет слушать со мной ту музыку, которая мне нравится. Продолжать?
— Понимаю.
— Ты понимаешь, чем это закончится?
— Понимаю. Только одна просьба.
— Давай.
— Допиши второй роман.
— Хорошо.

Из III главы

«…Артист, безупречно знающий свою роль, не может не волноваться, выходя на сцену. В чём суть его волнения? Чего он боится? Своей неготовности? Но он готов. Может быть, незнания, чем кончится спектакль? Глупость. Тогда что стоит за этим волнением, за этим страхом перед известным, но не наступившим? Не ощущение ли своей силы изменить предначертанное? Не страх ли перед возможностью сказать то, что хочешь, а не то, что выучил?

Не внутренняя ли наша готовность не оправдать чужих ожиданий и пойти своим путём? Или, наоборот, за этим волнением стоит страх не сделать то, зачем вообще вышел на сцену? А, может быть, это волнение — гремучая смесь желания понравиться со страхом не запомниться? Не сделать ничего особенного и не быть услышанным?

Через пару лет я окажусь на одной из главных сцен мира и… не испытаю ничего, кроме готовности хорошо сделать свою работу…»

Из VIII главы

«…Неожиданно переднее левое колесо моей машины попало в заполненную водой колею. Меня швырнуло вправо, потом влево, потом развернуло. Мгновенно исчезло всё вокруг. Ни машин, ни звуков. Только шум дождя, моментально опустевшая трасса и тиканье аварийной сигнализации…

…Когда я пришел в себя, я увидел, что машины медленно движутся мимо. Я даже никого не зацепил — ни одной царапины. Просто испуг. Что это было?

— Дорогой мой, не хочешь ли ты сказать, что ты так и не понял, чтоже это было? — весёлый голос Учителя сразу меня успокоил: если ему всё понятно, значит, и мне должно быть хорошо.
— Что?
— Тебя швыряет из стороны в сторону. Ты не знаешь, куда тебя несёт. Ты не контролируешь свою «повозку».
— Повозку?
— Вспоминай давай: у Гурджиева есть мифологема «повозки без Хозяина», помнишь?
— Нет.
— Ничего страшного. Наверное, было не время. Сейчас тебе показали. Но ты не понял. И это не страшно. Страшно не тогда, когда человек не может понять, а тогда, когда понимать не хочет. Ты задаешь вопросы, и это значит, что еще не всё потеряно. Все твои болезненные зависимости — лишь шаг.
— В направлении?
— Любой шаг — всегда в правильном направлении. Иногда для того, чтобы дойти до горы, приходится идти в противоположную от неё сторону.
— Чтобы подготовиться?
— Можно и так сказать. Но любое движение — это путь. Когда поймёшь, что выбор — дело очень условное, начнёшь делать вообще всё подряд, потому что только работа имеет значение.
— Любая?
— Осмысленная.
— Но работа же над собой — всегда осмысленная, или?
— Ты ею занимаешься?
— Нууу… Я о ней думаю… — я поперхнулся, и мы оба захохотали.
— Наливай!..»