Мужчина может быть слабым. Его решения — нет.

История названия романа «Потерянный год» не менее причудлива, чем само содержание этой огромной книги: омофонная замысловатость заголовка высветилась уже в момент вёрстки, когда в качестве дизайна обложки был выбран «терновый венец» из колючей проволоки. Причина же превращения слова «год» в слово «GOD» нелепа настолько, что даже беспримерный авторский эксгибиционизм не в состоянии преодолеть смущение перед её обнажением («срамота» — не то слово). Однако, как известно, ничего случайного не бывает, и новый смысл неожиданно изменённого названия врос в содержание книги, как семя, упавшее в плодородную почву. Проще говоря, текст оказался готовым к тому, чтобы терновый венец нового имени пришёлся ему впору.

Некоторых прототипов романа даже расстроила «англо-саксонская» экспансия в заглавие, хотя немалая часть книги посвящена США. Но эта эфемерная связь с хронотопом книги довольно условна по сравнению с тем, насколько глубоко новое название отражает главную идею текста о поисках смысла жизни в ответах на вопросы о том, как устроен мир и Вселенная.

Главная идея в том, что Божественное начало сокрыто в каждом из нас. Найти и рассмотреть его — единственно верный путь к пониманию смысла нашего пребывания на Земле.

 

Роман окаймлён двумя гигантскими диалогами. Так получилось, что оба диалога заняли по 16 страниц (нумерологическая символика «Потерянного года» — в определённых кругах уже стала темой мутных мистификаций), и если завершающие роман «Диалоги с Учителем» представляют собой квинтэссенцию пережитого главным героем, выглядят довольно взвешенно и в целом легко читаются, то Первый теософский диалог в самой сложной («наркотической») первой главе книги свёл с ума не одного редактора своей изощрённой паутиной хитро перепутанных реплик, имён и цитат (Джеймс Джойс всё ещё усмехается, хотя Лев Толстой уже рыдает).

Фрагмент именно из этого садистского диалога, открывающего многостраничное эзотерическое путешествие главного героя по поиску смысла жизни, мы хотели бы предложить вниманию читателей накануне запланированной на конец сентября московской презентации книги.

— В чём, по-твоему, смысл «божественной» самореализации человека?

— В преобразовании хаоса?

— Превосходно! И как же это сделать?

— Навести где-то свой собственный порядок?

— Отлично!

— А как в наведении этого порядка самореализоваться, не ущемив ничьих интересов?

— О! В яблочко! Это и есть источник главных причин всех конфликтов.

— Ты об ущемлении интересов?

— О нём, Саш. О столкновении элементарных частиц. Если ты в чужом доме или на чужой территории хочешь навести свой порядок, попробуй для начала изменить там просто расположение каких-то заметных вещей.

— Что будет?

— Если спустя непродолжительное время хозяин не вернёт все вещи на привычные и удобные для него места, значит, он либо принял твоё присутствие (и дальше можешь делать, что хочешь), либо не заметил внесённых изменений, из чего, как правило, следует, что порядка в доме нет в принципе.

— И тогда вообще неважно, какой порядок будет в этом доме?

— Да. Такая победа менее ценна, потому что у дома, по-видимому, просто нет хозяина, наличие которого определяется порядком, который он устанавливает, поддерживает и защищает. Но это всё-таки победа. Хоть и жалкая.

— А если «поймают за руку»?

— Извинись. Моментально. Без согласия хозяина в его пространстве ничего менять нельзя. Как гость ты можешь трогать, пользоваться, ломать, разбивать, даже терять, но — не менять местами.

— А если хозяин сам пригласил, разрешил, скажем так, поучаствовать в наведении порядка?

— Это высшая форма доверия. Код доступа.

— Дим, погоди: если человек доверил мне передвинуть кровать, не значит же это…

— Значит, Саш, значит. Если тебе доверили в доме переставить мебель, значит тебе в этом доме можно — всё. Поверь.

— То есть?

— Собственный порядок — это модель мироощущения хозяина (куратора, руководителя, наместника) территории. Организация пространства по своему образу и подобию символизирует — что?

— Сотворение мира.

— Да. Ну а что стоит за этим «сотворением мира»? Почему несанкционированное вмешательство в любой порядок — это зона гарантированного конфликта?

— Что-то запредельное?

— Что-то первопричинное…

— Так.

— Насаждение (или, в управленческой терминологии, — делегирование) собственной картины мира — один из ключевых отличительных признаков мужчины, и если в доме порядок устанавливает женщина, то именно она в этом доме и есть мужчина.

— В смысле — хозяин?

— Да.

— Но функцию мужчины как оплодотворителя женщина всё равно компенсировать не может, Дим.

— Сегодня уже может. Увы. Но мужчина как функция всё ещё остаётся первопричинным источником жизни (о важности древних фаллических культов для миропонимания нам мало что сейчас известно, но реликтов — на двадцать Фрейдов хватит!). Так вот. Порядок, который наводит в зоне своего влияния мужчина, может быть неэффективным, неправильным, даже губительным, но он — должен быть. И должен быть непререкаемым. Потому что это модель «божественного созидания», от которого мужики сегодня часто сознательно отказываются.

— Да это же прямой путь в тоталитарное самодурство.

— Не святотатствуй. От самого мужчины зависит непревращение порядка, который он установил, в ритуал, в хрупкую обертку лицемерия для искренней ненависти и презрения.

— То есть организация и дальнейшая модернизация порядка — чисто мужская задача?

— Да. Вся эта активность напрямую связана с естественной мужской потребностью и невыносимой обязанностью принимать решения.

— Потребность, допустим, понятна. А невыносимость-то в чем?

— Опасность решения в том, что его нельзя отменить. Каждое решение мужчины — это решение Конституционного суда. Это точка. Отмена, изменение условий, появление дополнительных оговорок, влияющих на исполнение принятого решения, даже если они связаны с форс-мажором, моментально уничтожают авторитет автора решения, разрушают его фундаментальное мужское ядро — ответственность. Не надо только путать «обещания» (и всё, что с ними связано) и — решения, которыми определяется внесение изменений в общий порядок вещей, составными частями (активными или пассивными — не суть) которого может быть довольно большое количество других людей.

— Мужчина может быть слабым?

— Мужчина — да. Его решения — нет.

 

(Информация о месте и времени презентации книги будет опубликована в ближайшие дни).

Из III главы

«…Артист, безупречно знающий свою роль, не может не волноваться, выходя на сцену. В чём суть его волнения? Чего он боится? Своей неготовности? Но он готов. Может быть, незнания, чем кончится спектакль? Глупость. Тогда что стоит за этим волнением, за этим страхом перед известным, но не наступившим? Не ощущение ли своей силы изменить предначертанное? Не страх ли перед возможностью сказать то, что хочешь, а не то, что выучил?

Не внутренняя ли наша готовность не оправдать чужих ожиданий и пойти своим путём? Или, наоборот, за этим волнением стоит страх не сделать то, зачем вообще вышел на сцену? А, может быть, это волнение — гремучая смесь желания понравиться со страхом не запомниться? Не сделать ничего особенного и не быть услышанным?

Через пару лет я окажусь на одной из главных сцен мира и… не испытаю ничего, кроме готовности хорошо сделать свою работу…»

Из VIII главы

«…Неожиданно переднее левое колесо моей машины попало в заполненную водой колею. Меня швырнуло вправо, потом влево, потом развернуло. Мгновенно исчезло всё вокруг. Ни машин, ни звуков. Только шум дождя, моментально опустевшая трасса и тиканье аварийной сигнализации…

…Когда я пришел в себя, я увидел, что машины медленно движутся мимо. Я даже никого не зацепил — ни одной царапины. Просто испуг. Что это было?

— Дорогой мой, не хочешь ли ты сказать, что ты так и не понял, чтоже это было? — весёлый голос Учителя сразу меня успокоил: если ему всё понятно, значит, и мне должно быть хорошо.
— Что?
— Тебя швыряет из стороны в сторону. Ты не знаешь, куда тебя несёт. Ты не контролируешь свою «повозку».
— Повозку?
— Вспоминай давай: у Гурджиева есть мифологема «повозки без Хозяина», помнишь?
— Нет.
— Ничего страшного. Наверное, было не время. Сейчас тебе показали. Но ты не понял. И это не страшно. Страшно не тогда, когда человек не может понять, а тогда, когда понимать не хочет. Ты задаешь вопросы, и это значит, что еще не всё потеряно. Все твои болезненные зависимости — лишь шаг.
— В направлении?
— Любой шаг — всегда в правильном направлении. Иногда для того, чтобы дойти до горы, приходится идти в противоположную от неё сторону.
— Чтобы подготовиться?
— Можно и так сказать. Но любое движение — это путь. Когда поймёшь, что выбор — дело очень условное, начнёшь делать вообще всё подряд, потому что только работа имеет значение.
— Любая?
— Осмысленная.
— Но работа же над собой — всегда осмысленная, или?
— Ты ею занимаешься?
— Нууу… Я о ней думаю… — я поперхнулся, и мы оба захохотали.
— Наливай!..»

Из VII главы

«— Добрался?
— Сёма умер, Саввушка.
— Из Барнаула?
— Да.
— Сколько он пролежал?
— Почти полтора месяца. Я не понимаю, почему сразу не назначили терапию…
— Протокол.
— Какой?
— Стандартный. Врачи имеют право рассматривать показатели до полугода.
— Зачем?
— Я тебе говорил: сейчас известно восемь типов антител к ВИЧ. Пока все восемь не выявят, имеют право не применять дорогостоящее лечение.
— Зачем?
— Я тебе говорил: известны случаи, когда даже при всех восьми положительных реакциях в крови вирус так и не был обнаружен. Кстати, сколько там было СД, не знаешь?
— Сёма писал мне, что меньше 150.
— Странно.
— Почему?
— Я тебе говорил: с нуля вытягивают.
— С пневмонией?
— По-разному.
— Думаешь, он — сам?..
— Отчасти.
— Я теряю нить.
— Вот и он потерял и перестал бороться. Хотя, по моим впечатлениям, Сёма был таким удивительно наивным существом, что он с самого начала не боролся, а прятался.
— Прятался?
— Да. От правды.
— А что она даёт?
— Силы.
— Лучше было бы, чтобы он на весь Фейсбук вывалил свой ВИЧ-статус и вирусную нагрузку?
— Не знаю.
— Не понимаю.
— Не каждому дано работать со всеми видами входящих энергий. Многие, попадая в беду, рассчитывают на материальную помощь, но не думают об энергетической.
— Когда людям больно, им не до метафизики.
— А тебе?
— Понял.
— Не возносись.
— Наверное, работа накладывает отпечаток.
— Нельзя считать других людей примитивнее себя.
— Знаю.
— Знаешь, но не умеешь. Каждый человек может сделать что-то такое, чего не можешь сделать ты. Причем не гадость сделать, а изменить мир к лучшему.
— Не все это делают?
— Да.
— За это их и пропалывают?
— Да.
— Почему уходят лучшие?
— В смысле «лучшие»? Те, кто тебе нравятся?
— Ты хочешь сказать, что они не лучшие?
— Если им становится лучше рядом с тобой, то, наверное, лучшие.
— Саввушка, я серьёзно.
— Ну я это так вижу: «лучшие люди» — лучшие только потому, что на них потрачено много космических ресурсов.
— Космос устаёт?
— Не задавай мне вопросов, на которые у тебя есть ответ. Береги время.
— Я удумаю, что Семёну было много дано, но все свои таланты он растратил на себя?
— Я не буду комментировать, чтобы не усугублять сейчас твоё состояние. Думай сейчас о себе, Сань.
— Понимаю.
— Вот и славно.
— Дай совет.
— Не бери на себя больше, чем тебе даётся. Но то, что даётся, перерабатывай качественно. И — меньше смотри по сторонам. Никто вместо тебя поставленные перед тобой задачи не решит. Теперь ты один, и должен быть предельно внимателен и аккуратен.
— Я не смогу.
— Я знаю. Только не думай, что вместо тебя кто-то где-то пострадал. Думай о том, что ты — один за всех. Это шанс. Твой шанс. Нужна будет помощь — дай знать.» (с)

Из VI главы

«…Жуткая истерика пригвоздила меня к южной решётке сада. Кругом ходили люди, но я никого не видел. Я держался руками за ограду и отчаянно ревел. Ревел, понимая, что Спаситель погиб именно здесь. Он погиб в тот самый момент, когда попросил Отца избавить Его от Его Пути, от Предназначения. Этот момент страха перед своим призванием, этот момент предательства самого себя и есть смерть.

Именно в Гефсимани, именно в этот самый миг моления, который не должны были видеть ученики, сморённые непонятной сонливостью, Иисус попробовал остаться человеком, попробовал сойти с Пути Бога. Именно здесь Его человеческая сущность попыталась взять верх над Его Божественной природой и оставить Его с теми, кто предал Его ещё до распятия.

Захлёбываясь слезами, я увидел то, что происходило во время Тайной Вечери, когда Спаситель предупреждал учеников о предательстве и ждал, кто поможет ему оказаться на кресте. Он знал, что его предадут. Самые близкие. Его предадут все, но только Иуда Искариот пойдёт за Ним следом, по дикой иронии, свойственной символике библейского анахронизма, Иуда умрёт, опередив Учителя, в ту же самую ночь — в ночь ареста Христа. Только Иуда осмелится сыграть в мировой истории самую страшную роль, чтобы дать Христу шанс дойти до конца, тогда как остальные…

А что остальные? Любимый ученик, трижды отрекшийся, станет первым главой христианской церкви — церкви, начавшейся с предательства и возглавленной предателем. Церкви, в которой имя самого смелого, самого мужественного и последовательного из учеников будет навеки покрыто позором. Кто и как распределяет роли в наших жизнях? Мы никогда не знаем, чьё предательство станет для нас единственной возможностью спасения и вознесения к Богу, который внутри каждого из нас.

Стал бы Иисус Назаретятин Спасителем, если бы Иуда его не предал? Да нет, конечно. Но почему именно Иуда сделал этот страшный выбор? Этот выбор не был выбором малодушного человека. Это был выбор настолько сильный, что вряд ли в обозримом будущем человечество до конца оценит спасительный смысл этого выбора. Вряд ли когда-нибудь поймёт и оправдает Иуду, который своим поступком лишь подтвердил суть мироздания, в котором без подлости нет святости, без страданий нет радости, без ненависти нет Любви…» (с)

«В одном из романов Борис Акунин даёт универсальный рецепт спасения пропащего человека: чтобы разрешить какую-то сложную проблему в настоящем, нужно снова стать ребёнком — нужно вернуться в своё детство. Вернуться к тому себе, который искренне любил и ненавидел, не размениваясь на «целесообразность», который слышал голоса и самой страшной трагедией считал родительский запрет на просмотр мультиков.

Зачем? Чтобы рассмотреть в сегодняшнем опыте прожитые годы и увидеть в них самые счастливые моменты, чтобы успеть понять, что мы сделали не так, причинив боль своему детскому «я».

Сила, возникающая в результате освобождения от увечий, полученных нашей детской душой во время взросления, — запредельна. Но избавиться от этих увечий нам никто, кроме нас самих, не поможет.

Родители будут только мешать, но это даже неважно: сегодня мы сами можем стать себе родителями, чтобы увидеть, какой глупостью были пережитые нами наказания за сбитые коленки и порванные штаны, какой нелепой и бессмысленной травмой было лишение нас мультиков и общения с друзьями, прогулок и игр в футбол, чтобы понять: наказание не спасает, а приближает гибель.

Не стоит думать, что самый тяжёлый из путей — это путь на Голгофу. Нет. Самый тяжёлый путь — это путь с Голгофы домой. Обратно. К себе.» (с)

 

«…В очереди к обжиганию свечных пучков было всё буднично и сонно. Люди подходили к Огню, поджигали пучок свечей, гасили, отходили… Одна женщина в лёгком шифоне до пола подожгла сразу пять пучков, погасила, опустила руку вниз и… больше полусотни свечей вдруг снова вспыхнули! Огонь перекинулся на шифон. Она — загорелась…

Никто из стоявших в очереди не мог пошевелиться от неожиданности. Это чувство оторопи от чего-то страшного, происходящего не с тобой, меня никогда раньше не посещало. Спасать христианку, превращавшуюся в живой факел, из стоявших в очереди к Огню не бросился никто, и если бы не араб, торговавший в Храме этими самыми свечами, женщина, скорее всего, получила бы страшные ожоги.

Но она отделалась лишь испугом. А мы? Почему мы не смогли оказать ей помощь? Потому что Священный Огонь или потому что просто огонь? Потому что страшно или потому что не знали, как помочь? Араб сбил огонь какой-то тряпкой. Даже не водой. Почему он смог спасти, а мы нет?

Почему человек, обращающийся за спасением, не способен спасти сам? Потому что в момент поклонения, в момент ритуального «придыхания» живая жизнь перестаёт иметь значение? Или только чужая жизнь перестаёт иметь значение? А за пределами Храма, на улице, мы, стоявшие в очереди, поспешили бы на помощь? Чем был этот паралич?

Почти не потрясённый, я вышел на улицу и отправился к Масличной горе. То, что я должен был узнать, я узнал там…» (с)

Вместо предисловия

У того, кто будет читать эту книгу, возникнет к автору немало вопросов, главным из которых будет, к сожалению, не самый главный, а именно: действительно ли книга, написанная от первого лица, является автобиографической исповедью? Чтобы не разочаровывать читателя, не знающего меня лично, я на этот вопрос отвечать не буду. Отмечу лишь, что поводом для написания книги послужила судьба одного очень близкого мне человека.

Текст книги соткан из жизненных историй хорошо знакомых мне людей, однако из этических соображений эти сюжеты были мной переработаны и немного изменены, поэтому вряд ли кто-то из тех, с кем я пересекался, собирая материал для книги, сможет легко узнать себя в том или ином персонаже, и, само собой, я готов к обвинениям в искажении или передёргивании фактов: в конце концов, это не документальная повесть, а художественный текст, созданный и живущий по своим собственным законам.

Несмотря на просьбу некоторых участников описываемых событий, почти все реальные имена были изменены, поэтому любые совпадения — всего лишь совпадения. Одни персонажи были мной выдуманы, другие соединили в себе черты сразу нескольких прототипов.

Также я счёл уместным включить в текст книги стихотворения из моего поэтического сборника «Рифмованные мысли»: мне показалось, что они помогут читателю лучше почувствовать настроение главного героя, хотя я понимаю, что эта интервенция не лишена некоторого авторского самолюбования.

Теперь — о чём эта книга?
Один из первых читателей рукописи назвал книгу интеллектуально-порнографическим триллером, второй определил её как постмодернисткий сборник цитат, надёрганных «отовсюду и не понятно, по какому поводу», третий убеждал меня в бесчеловечности смакования подробностей того, как человек сам себя живьём закапывает в землю.

Эта книга действительно о саморазрушении в поисках своего пути; главный предмет изображения — ад самоубийственного неприятия себя, ад эгоизма и отчаяния одинокого психологически травмированного человека. Не думаю, что судьба главного героя романа уникальна, но мне она показалась достойной того, чтобы стать материалом для поиска ответа на главный вопрос: зачем мы живём?

Теперь пару слов о том, как написана эта книга.
Один из рецензентов заметил, что пережить чтение этого романа — задача не для слабонервных, причём, неподготовленный читатель может легко впасть в глубокую депрессию. Не скрою, многие из тех, кто ознакомился с текстом первых глав (самых тяжёлых для чтения и осмысления), просто пропали: перестали отвечать на мои сообщения, перестали со мной общаться. Кое-кто признавался позднее, что впал в страшную депрессию и ушёл в запой, кто-то… Впрочем, это уже неважно. В любом случае, я искренне благодарен тем, кто принял на себя удар первого прочтения сырых набросков и черновиков; благодарен за замечания, за критику, и даже за сомнения в целесообразности моей дальнейшей работы над трилогией «За всех», первой частью которой и является роман «Потерянный год».

На мой взгляд, кроме обсценной (матерной) лексики, в книге нет никакой особенно шокирующей «чернухи», и даже «порнографические откровения», использованные мной в тексте с согласия прототипов, вряд ли могут вывести взрослого человека из душевного равновесия. Одной из возможных причин довольно тяжёлой реакции на первые главы романа стала свойственная мне как журналисту склонность к графомании: как заметила одна из моих первых читательниц, интертекстуальная концентрация смыслов, намёков и символов постоянно вынуждает читающего чувствовать себя идиотом. Как бы то ни было, я хотел бы перед всеми извиниться за любые негативные эмоции, которые вызовет моя книга.

Отдельно хочу предупредить, что в тексте романа нередко встречаются отрывки, выдержки и цитаты из доступных в сети материалов, интервью, медицинских заключений, моих собственных рецензий и статей, которые я не стал принципиально адаптировать и художественно переделывать по одной простой причине: сегодня и в литературе, и в жизни стилю и форме придаётся и без того слишком большое значение, хотя эта псевдоэстетическая зацикленность на форме причиняет немалый ущерб содержанию. Впрочем, и это не главное.

О главном: зачем вообще мной был написан роман «Потерянный год»?
Если хотя бы одному человеку эта книга поможет что-то важное узнать о себе самом и справиться хотя бы с одной из своих личных проблем, я буду счастлив.

Всем здоровья, радости и Любви!

А. Курмачёв