Мужчина может быть слабым. Его решения — нет.

История названия романа «Потерянный год» не менее причудлива, чем само содержание этой огромной книги: омофонная замысловатость заголовка высветилась уже в момент вёрстки, когда в качестве дизайна обложки был выбран «терновый венец» из колючей проволоки. Причина же превращения слова «год» в слово «GOD» нелепа настолько, что даже беспримерный авторский эксгибиционизм не в состоянии преодолеть смущение перед её обнажением («срамота» — не то слово). Однако, как известно, ничего случайного не бывает, и новый смысл неожиданно изменённого названия врос в содержание книги, как семя, упавшее в плодородную почву. Проще говоря, текст оказался готовым к тому, чтобы терновый венец нового имени пришёлся ему впору.

Некоторых прототипов романа даже расстроила «англо-саксонская» экспансия в заглавие, хотя немалая часть книги посвящена США. Но эта эфемерная связь с хронотопом книги довольно условна по сравнению с тем, насколько глубоко новое название отражает главную идею текста о поисках смысла жизни в ответах на вопросы о том, как устроен мир и Вселенная.

Главная идея в том, что Божественное начало сокрыто в каждом из нас. Найти и рассмотреть его — единственно верный путь к пониманию смысла нашего пребывания на Земле.

 

Роман окаймлён двумя гигантскими диалогами. Так получилось, что оба диалога заняли по 16 страниц (нумерологическая символика «Потерянного года» — в определённых кругах уже стала темой мутных мистификаций), и если завершающие роман «Диалоги с Учителем» представляют собой квинтэссенцию пережитого главным героем, выглядят довольно взвешенно и в целом легко читаются, то Первый теософский диалог в самой сложной («наркотической») первой главе книги свёл с ума не одного редактора своей изощрённой паутиной хитро перепутанных реплик, имён и цитат (Джеймс Джойс всё ещё усмехается, хотя Лев Толстой уже рыдает).

Фрагмент именно из этого садистского диалога, открывающего многостраничное эзотерическое путешествие главного героя по поиску смысла жизни, мы хотели бы предложить вниманию читателей накануне запланированной на конец сентября московской презентации книги.

— В чём, по-твоему, смысл «божественной» самореализации человека?

— В преобразовании хаоса?

— Превосходно! И как же это сделать?

— Навести где-то свой собственный порядок?

— Отлично!

— А как в наведении этого порядка самореализоваться, не ущемив ничьих интересов?

— О! В яблочко! Это и есть источник главных причин всех конфликтов.

— Ты об ущемлении интересов?

— О нём, Саш. О столкновении элементарных частиц. Если ты в чужом доме или на чужой территории хочешь навести свой порядок, попробуй для начала изменить там просто расположение каких-то заметных вещей.

— Что будет?

— Если спустя непродолжительное время хозяин не вернёт все вещи на привычные и удобные для него места, значит, он либо принял твоё присутствие (и дальше можешь делать, что хочешь), либо не заметил внесённых изменений, из чего, как правило, следует, что порядка в доме нет в принципе.

— И тогда вообще неважно, какой порядок будет в этом доме?

— Да. Такая победа менее ценна, потому что у дома, по-видимому, просто нет хозяина, наличие которого определяется порядком, который он устанавливает, поддерживает и защищает. Но это всё-таки победа. Хоть и жалкая.

— А если «поймают за руку»?

— Извинись. Моментально. Без согласия хозяина в его пространстве ничего менять нельзя. Как гость ты можешь трогать, пользоваться, ломать, разбивать, даже терять, но — не менять местами.

— А если хозяин сам пригласил, разрешил, скажем так, поучаствовать в наведении порядка?

— Это высшая форма доверия. Код доступа.

— Дим, погоди: если человек доверил мне передвинуть кровать, не значит же это…

— Значит, Саш, значит. Если тебе доверили в доме переставить мебель, значит тебе в этом доме можно — всё. Поверь.

— То есть?

— Собственный порядок — это модель мироощущения хозяина (куратора, руководителя, наместника) территории. Организация пространства по своему образу и подобию символизирует — что?

— Сотворение мира.

— Да. Ну а что стоит за этим «сотворением мира»? Почему несанкционированное вмешательство в любой порядок — это зона гарантированного конфликта?

— Что-то запредельное?

— Что-то первопричинное…

— Так.

— Насаждение (или, в управленческой терминологии, — делегирование) собственной картины мира — один из ключевых отличительных признаков мужчины, и если в доме порядок устанавливает женщина, то именно она в этом доме и есть мужчина.

— В смысле — хозяин?

— Да.

— Но функцию мужчины как оплодотворителя женщина всё равно компенсировать не может, Дим.

— Сегодня уже может. Увы. Но мужчина как функция всё ещё остаётся первопричинным источником жизни (о важности древних фаллических культов для миропонимания нам мало что сейчас известно, но реликтов — на двадцать Фрейдов хватит!). Так вот. Порядок, который наводит в зоне своего влияния мужчина, может быть неэффективным, неправильным, даже губительным, но он — должен быть. И должен быть непререкаемым. Потому что это модель «божественного созидания», от которого мужики сегодня часто сознательно отказываются.

— Да это же прямой путь в тоталитарное самодурство.

— Не святотатствуй. От самого мужчины зависит непревращение порядка, который он установил, в ритуал, в хрупкую обертку лицемерия для искренней ненависти и презрения.

— То есть организация и дальнейшая модернизация порядка — чисто мужская задача?

— Да. Вся эта активность напрямую связана с естественной мужской потребностью и невыносимой обязанностью принимать решения.

— Потребность, допустим, понятна. А невыносимость-то в чем?

— Опасность решения в том, что его нельзя отменить. Каждое решение мужчины — это решение Конституционного суда. Это точка. Отмена, изменение условий, появление дополнительных оговорок, влияющих на исполнение принятого решения, даже если они связаны с форс-мажором, моментально уничтожают авторитет автора решения, разрушают его фундаментальное мужское ядро — ответственность. Не надо только путать «обещания» (и всё, что с ними связано) и — решения, которыми определяется внесение изменений в общий порядок вещей, составными частями (активными или пассивными — не суть) которого может быть довольно большое количество других людей.

— Мужчина может быть слабым?

— Мужчина — да. Его решения — нет.

 

(Информация о месте и времени презентации книги будет опубликована в ближайшие дни).

Пиши второй роман

— Пиши второй роман, — сказал Медведь, как будто от грамматической формы этой фразы зависело будущее человечества.
— А смысл? Это всё равно что рожать ребёнка, зная, что он умрёт через пару недель. Может быть, и раньше.
— Не тебе это решать.
— Конечно, не мне. Это было решено задолго до написания книги, и даже задолго до её замысла.
— Ты понимаешь, насколько опасные параллели ты проводишь?
— А ты думаешь, я их вот прямо сам и провожу? Я даже не знаю, как мной была написана эта книга. Я не знаю, как будет написана вторая и, возможно, третья. Я тут вообще не при чём, и, понимая это, я как-то пытаюсь научиться с этим жить.
— С чем?
— С чувством собственной никчёмности, бесполезности и инвалидности.
— Ты умудряешься всего за одну минуту свести с ума.
— Неужели? И где же все эти сумасшедшие? Что-то я их не вижу.
— Ты сейчас совсем один?
— И совсем, и насовсем.
— «Насовсем» — это как?
— Буду доживать в одиночестве.
— Ты этого сам хочешь?
— Я этого не хочу. И я сделал всё, чтобы этого не случилось, но ни одна из моих попыток не увенчалась успехом.
— Поясни?
— Отношения можно построить на взаимном удовлетворении минимум двух потребностей из трёх: на сексе, на деньгах, на общности интересов. На удовлетворении только одной из трёх потребностей — нельзя. В идеале должны быть удовлетворены все три, но это чрезвычайная редкость. Но дело не в этом.
— А в чём дело?
— Ни по одному из этих параметров я никуда не гожусь:
я асексуален, денег у меня нет, мои интересы никто не разделяет.
— Это какой-то бред с отягчающими обстоятельствами.
— Ты, наверное, устал. Но — хорошо: забудем про бред. Возьмём только факты, главный из которых тот, что я — один. Прошлым летом меня бросили семь девушек. Семь. Это очень много. И это — очень больно. Не потому что я придумал себе эту боль. Нет. Они действительно сознательно причиняли мне эту боль, и у них это виртуозно получалось. Я долго пытался понять, почему они это делали, за что они меня все так ненавидели, и в поисках ответа на этот вопрос я еле пережил прошлую зиму: пару раз был готов уйти из жизни.
— Ты бы не ушёл без ответа.
— Ты прав. Любопытство удержало меня: я хотел понять, почему так всё.
— Понял?
— Да. Женщинам не нужно ничего, кроме денег. Деньги — символ успеха как приманка, на которую клюёт любая. Ни одна женщина не признается в этом, и каждая из них будет готова убиться причёской об асфальт, чтобы доказать тебе, что она не такая. Но ведь даже женщине понятно, что верить можно только поступкам, а не словам, верно?
— Безусловно.
— А если брать в расчёт поступки, то — они все исчезали именно в тот момент, когда понимали, что я слишком неликвидный проект. Долгострой. Мне много сил потребовалось, чтобы понять, что это не вина женщины: это — её природа. Она так устроена, будучи довольно туповатой машиной по воспроизводству биоматериала. В процессе рассматривания того, как это устроено, я вдруг понял, что женщина, которая пытается бороться с этой своей древней программой, ещё тупее, ещё ущербнее и ограниченнее обычной свиноматки, принимающей решение о спаривании на инстинктивном уровне. Тот факт, что 99,9% женщин даже не задумываются над тем, как они устроены, само собой, ни на что не влияет. Собственно, они и не должны над этим задумываться.
— Задумываться — вообще не их функция.
— Да. И опыт показывает, что ничего путного из задумчивой бабы никогда не выходило.
— Ты уже писал об этом в мистерии.
— Точно.
— Но откуда такая зависимость от баб?
— Если смысл жизни в её же приумножении и в её же защите (а никакого другого смысла в жизни нет), то надо понимать, что только женщина может выносить и родить потомство, и её ценность для сохранения вида намного выше нашей: мы, мужики, — лишь расходный материал, выбраковыванием которого, собственно, женщины и занимаются: только женщина решает, родить от тебя или нет, продолжиться тебе в следующем поколении или нет.
— Ты писал об этом в первом романе.
— Да. И…
— Не продолжай. Я понял.
— Хорошо.
— Но есть же и другой уровень, другой смысл.
— Творчество? В самом деле? Музыка, литература, живопись многих спасала, но умер ли хоть один от их отсутствия?
— Ты не замечаешь противоречия в своей фразе?
— Нет. Его там нет. От отсутствия лекарств умирают, а от незнания «Анны Карениной» — нет. Искусство — очень ценный инструмент, но, увы, не жизненно важный.
— Можно я угадаю, что случилось?
— Не стоит: на днях меня бросила ещё одна, и я устал уже копаться в том, что со мной не так. Устал уже до смерти. В последние месяцы у меня ощущение, что я не живу. И я привык к этому состоянию.
— Это кризис среднего возраста.
— Да. Это что-то уже посмертное. Когда понимаешь, что всё самое главное уже позади. Я долго гнал от себя эту мысль, и мне казалось, что я справлюсь, но я не справляюсь. Мне очень хочется сорваться. Обратно. Очень. Я лишь от скуки не делаю этого, потому что там я уже знаю всё. Там меня ничего нового не ждёт. Более того: никто меня там и не ждёт.
— Спасительная никому-не-нужность.
— Верно. Но проблема же не в том, что я не нужен никому там, где я уже изрядно наследил, да?
— А в чём?
— Без преамбул?
— Лучше без.
— Проблема в том, что никто из тех, кого я знаю, не хочет слушать со мной ту музыку, которая мне нравится. Продолжать?
— Понимаю.
— Ты понимаешь, чем это закончится?
— Понимаю. Только одна просьба.
— Давай.
— Допиши второй роман.
— Хорошо.

Скрытые цитаты

В романе «Потерянный год» много скрытых и явных цитат из трудов Аристотеля, Парацельса, Леонардо да Винчи, Ньютона, Ницше, Толстого, Достоевского, Гофмансталя, Гурджиева, Камю, Кьеркегора, Хайдеггера и многих-многих других. Но именно притча о длинных ложках — универсальный ключ к пониманию романа.